 |
 |
|
|
Публикуем отрывок из новой объемистой (более 700 страниц) книги адвоката, писателя, сибарита, человека многих талантов Сергея Валентиновича Беляка "Мой друг Лимонов", вышедшей в издательстве АСТ и любезно предоставленный нам автором. Она доступна на маркетплейсах и в книжных магазинах.
Писатель, политик, человек — все эти ипостаси соединены в Эдуарде Лимонове воедино. Это всё одно целое, переплетённое в одном человеке. При внимательном рассмотрении это целое распадается на разные фракции, а потом вновь сливается.
Александр Проханов
«Мой друг Лимонов» — это о том, кем лично для меня был Эдуард Вениаминович Савенко, более известный как Эдуард Лимонов, и о наших с ним взаимоотношениях.
Конечно, все читатели или люди увлечённые политикой по-своему воспринимали этого человека — знаменитого русского писателя, яркого публициста и политика. Да тут, к тому же, был ещё и главный герой его самых известных книг под тем же именем — Эдичка Лимонов, которого многие читатели часто путали с самим автором (чего, впрочем, тот изначально и добивался). И мнения о нём, о его творчестве, о различных его высказываниях или политических взглядах всегда были крайне противоречивыми.
«Мой Пушкин», — написала однажды Марина Цветаева и рассказала, что для неё значил великий поэт, и как его творчество на неё повлияло. Но между Пушкиным и Цветаевой было сто лет, и друзьями они никак не могли быть.
А мы с Лимоновым — современники, общались друг с другом непрерывно почти 30 лет, и после знакомства в 1992 году наши отношения быстро переросли в дружеские и очень доверительные. Его арест в начале 2001 года и два с половиной года заключения только укрепили их, а позже, четыре года спустя после освобождения Эдуарда, мы даже стали с ним чуть ли не родственниками: я крестил его сына, а он сделался крёстным отцом моей дочери. Последние десять лет своей жизни Лимонов был прописан в моей московской квартире, и мне же пришлось подыскивать ему место на кладбище.
Разумеется, я не один такой, кто дружил с Лимоновым, и все они, а также те, кто его знали, общались с ним или хотя бы один раз видели (а таких людей множество по всему миру) могут рассказать о нем что-то своё. Один нью-йоркский таксист, говорят, написал целую книжку о том, как однажды подвозил Джона Леннона. В общем, точно также у каждого был и свой Лимонов, и это вполне естественно.
Что же касается наших с Эдуардом отношений, то сразу скажу, несмотря на их близость и длительность, я не являлся членом его партии, более того — случалось, откровенно скептически или с нескрываемой иронией относился к некоторым из его политических высказываний или решений, которые, как мне казалось, были не продуманы, а иногда вредны и опасны для него самого. И, собственно, я никогда не был его фанатом, как писателя, далеко не все его книги читал и даже не скрывал этого.
И тем не менее, Эдуард много раз публично называл меня своим другом, писал об этом, а я стеснялся и до сих пор, если честно, стесняюсь так говорить о нём незнакомым людям, конечно же понимая, какое огромное место он занимал и занимает в культуре России. И с первых дней нашего знакомства всегда восхищался его умом, глубокими, обширнейшими знаниями, начитанностью, великолепной памятью, невероятной работоспособностью, самодисциплиной и многочисленными талантами.
Да, я являлся адвокатом Лимонова, защищая и его, и его партийных соратников в судах, а за последних, бывало, вступался и перед ним самим, когда он, по моему мнению, слишком уж строго к ним относился; рассказывал о многих из них в своих книгах, делал их фотопортреты и посвящал им свои фотовыставки, а также сочинял и записывал песни на стихи Лимонова. Ну, а Лимонов писал к этим пластинкам и книгам аннотации и предисловия.
Я был знаком и с его родителями — Вениамином Ивановичем и Раисой Фёдоровной. В старости, внешне, Эдуард сделался точной копией своего отца — невысокий рост, худоба, тот же узкий маленький череп и седые, редкие волосы. Но характером он был явно в мать — такой же «командир», как и она. И всё-таки в нем присутствовали и периодически проявляли себя отцовские мягкость, податливость, деликатность и... любовь к музыке. Музыкальными инструментами, в отличие от отца, который виртуозно играл на семиструнной гитаре, Эдуард не владел, но музыку действительно любил очень: обожал оперы Вагнера и «Волшебную флейту» Моцарта, с удовольствием, под настроение, слушал панков, роллингов, квинов, Дэвида Боуи, Сержа Генсбура и Ансамбль песни и пляски Советской Армии. Под сопровождение этой музыки я катал его на машине по Москве, возил в Питер, и в 2003 году к родителям в Харьков, но это — отдельная история. Потом мы ездили с ним туда уже на поминки матери, с которой до её кончины он регулярно созванивался, заботился о ней, посылал деньги, нанимал для неё сиделок. Иногда, посмеиваясь, рассказывал мне, о чём мать с ним говорила, признавался, что всё чаще и чаще она стала сниться ему, а когда умерла, расплакался. И всё это было у него тоже от отца.
А ещё я знал почти всех его женщин (жён и подруг), а с одной из них даже его познакомил. Однако сам Лимонов беззлобно, но нарочито пренебрежительно называл их всех, включая бывших жён, «девками», как бы подчёркивая, что все они не слишком уж и занимают его мысли, и в жизни, дескать, у него есть куда более интересные и важные вещи, чем женщины.
На самом же деле Эдуард все годы, что мы были знакомы, сходил по своим «девкам» с ума, и потом вспоминал о них, за исключением разве что Кати Волковой, с мечтательной улыбкой чуть ли не до самой смерти, а его дневники хранят и, видимо, сохранят о них память уже навсегда. Лимонов любил их, ревновал, наслаждался их красотой и молодыми телами, страдал от их измен и изменял им сам, — он искал идеал, но постоянно находил у каждой из них какие-то изъяны, и всё же расставался почти со всеми мучительно тяжело (женские слёзы, признания в любви, мольбы, проклятия, его бессонные ночи, бесконечные телефонные разговоры), однако затем, вопреки собственным же обещаниям никогда более не встречаться, сходился с ними по новой. А те замечали или догадывались, что у него уже есть ещё кто-то (да он этого часто и не скрывал) и снова следовало выяснение отношений, снова — ссоры, слёзы, драки, проклятия. Нескольким из своих «девок» он брил головы, — лысые, они его больше возбуждали. И блядский вид некоторых — тоже. Но блядские с виду девки чаще всего и есть бляди. Ждать от них верности было наивно и, наверное, глупо. Но он ждал. А все достоинства юного тела перечёркивались недостатком ума. Глупых женщин он вообще не терпел. А бляди умеют делать вид, что умны. Поэтому, когда он понимал, что у его подруги есть проблемы с умом, знаниями или вкусом, отношения с ней уже были обречены. Какое-то время он всё ещё мог продолжать цинично пользоваться телом, но стихи уже не посвящал.
Да, многим из своих женщин он посвящал стихотворения, упоминал о них в книгах, откровенно, как на исповеди, описывал свои интимные отношения с ними в дневниках, а изменявших ему упрекал, что они — глупые создания, непонимающие, что только он один и мог обеспечить им вечную славу и счастье. Пару раз мне даже доводилось самому разнимать бурные потасовки Лимонова с одной из его возлюбленных, после чего они, на удивление, быстро мирились, а на следующий день или через день уже снова были как голубки.
В общем, именно эти «девки» и отношения с ними и позволяли Лимонову переключаться с его напряжённой работы — литературной, издательской и партийной — на то, что придавало ему сил, добавляло энергии и вдохновляло. Другого отдыха Эдуард не знал. Никаких дач или длительных поездок за город, никаких рыбалок, карт или кроссвордов. И лозунг, который мы часто использовали в качестве тоста — «Мясо, водка, женщины, война!» очень точно отражал то, как и чем жил писатель и вождь национал-большевиков до его ареста и первые года два после выхода на свободу.
Как сибарит и «адвокат дьяволов» (прозвище, которым, я обязан по сути, Лимонову, а одним из этих «дьяволов», по его же собственному признанию, являлся он сам), я периодически, ещё с 90-х годов и особенно часто после освобождения Лимонова из лагеря отощавшим и бритым как типичный зэк, возил его по своим любимым московским ресторанам, где мы ели мясо, пили водку, запивая её пивом (видимо, то были отголоски его бурной молодости), и курили сигары (это уже — моё пристрастие).
А он приглашал меня в качестве гостя на съезды своей партии, на различные мероприятия так называемой объединённой оппозиции и как-то раз позвал на домашний ужин к Гарри Каспарову, одному из лидеров той самой оппозиции, и там мы ели рыбу-фиш, поданную нам мамой Каспарова, пили какое-то дешёвое белое вино и часа два молча, с унылыми лицами слушали всякие «умные» рассуждения дюжины других гостей оппозиционера-шахматиста, среди которых я запомнил лишь Михаила Делягина и его оптимистичные прогнозы, о скором неминуемом крахе экономики России.
Перед уходом, когда мы с Лимоновым уже находились в прихожей, Каспаров принёс свою новую книгу и, подписав её, вручил мне. «Эдуарду я уже подарил», — пояснил он.
«Ну и занесло же тебя!» — только и сказал я, когда мы вышли на тёмную улицу и направились к ожидавшей нас машине. Он промолчал. Больше про этот случай мы никогда с ним не говорили. Но и та объединённая оппозиция долго не просуществовала.
Что ещё? Ну, например, меня всегда смущало, когда Эдуард, встречаясь со мной в присутствии посторонних людей, демонстративно обнимался, в то время как со всеми остальными он здоровался просто обычным рукопожатием. Эти постоянные обнималки пошли у нас со времён его сидения в тюрьме: бандиты и воры, с которыми Лимонов там общался и многому у них невольно учился, именно так обычно друг с другом и здоровались. Но наши публичные объятия в начале «нулевых», когда по стране ещё ездили и постреливали из автоматов в гранатомётов братки в «адидасе», часто вызывали у окружающих, как я замечал, удивлённые взгляды, а то и с трудом скрываемое раздражение.
Отчасти, это касалось его коллег-писателей и старых друзей, живущих в прошлом либо в собственном мире иллюзий, но в большей степени — фанатичных ревнивых поклонников, которые, конечно же, у него были, а он очень хотел, чтобы их было как можно больше. И я стал всё реже и реже появляться на встречах Лимонова с читателями или всячески избегал вот таких с ним публичных объятий, не желая, что называется, дразнить гусей.
И вообще, до сих пор удивляюсь, что никто из фанатов не убил Лимонова ещё в 90-х, как Марк Дэвид Чепмен убил Джона Леннона... И Эдуард ведь совсем не зря много лет ходил в сопровождении телохранителей. Это были меры предосторожности не только от возможного нападения на него каких-нибудь хулиганов или политических противников, но и от безумных поклонников «Эдички» и «Молодого негодяя».
Кстати, в итоге и предали Лимонова в 2001 году, сдав его эфэсбэшникам с потрохами и идеями по присоединению к России северных областей Казахстана, два его ярых поклонника — Дмитрий Карягин и Артём Акопян.
Карягин, саратовский студент-филолог сочинявший подражательские стишки и увлекавшийся идеологией национал-социализма, вначале чуть ли не боготворил Лимонова и преклонялся перед ним, но затем постепенно возненавидел своего кумира, посчитав что Лимонов ничуть не талантливей его самого, и просто Эдуарду повезло. Повезло, что в молодости оказался в Москве, в кругу столичной литературно-художественной богемы, а вот он, Димка-Вождь или Димка-Фашист, вынужден был прозябать в провинциальном Саратове. Ну а дальше, когда Лимонов, понаписал кучу книг и создал свою партию, то вообще встал на пути Карягина к литературной и политической славе…
Что же касается Акопяна, то он, однофамилец знаменитого фокусника, проделывал фокусы и похлеще, заставив самих чекистов с Лубянки поверить в наличие у лимоновцев в горах Алтая целой, вооружённой до зубов армии, пытавшейся напасть на Казахстан, а для начала планировавшей захват и уничтожение, работающих там, американских специалистов.
Но как писателю, художнику жить без поклонников? И ряды его партии всегда пополнялись и продолжают пополнятся даже не в первую очередь, а исключительно ими. Чему, конечно, Лимонов был рад, и, находясь в России, стал всё больше и больше писать книг, затрагивающих политические темы.
Он издавал «Лимонку» и писал книги, в которых политику приправлял сексом и панк-роком. И в его партию вступали в основном люди молодые, а то и совсем юные не из политических взглядов или карьерных соображений, а из простого желания быть поближе к своему литературному кумиру.
Позже большинство из них становились его верными соратниками, но были и такие, которые избегали активного участия в партийной жизни и ограничивались появлением в Бункере (московском партийном штабе), чтобы лишний раз побыть рядом с известным писателем, сфотографироваться с ним, а потом тешить своё самолюбие, показывая знакомым фото. И если бы писатель Лимонов создал не политическую партию, а Общество защиты сибирских бурундуков, то они бы вступили и в него.
Я знал и тех, и других, уважал и искренне восхищался первыми, снисходительно относился ко вторым, понимая, что не всякий человек, способен быть героем, а тщеславие, как известно, любимый грех дьявола, и все мы не безгрешны. Ну, наверное, это во мне говорил «адвокат дьяволов».
Раньше Лимонов содержал всю свою партию и жил сам на деньги от литературных трудов (а других доходов у него никогда и не было), а затем к статьям расходов прибавились алименты на содержание двух детей и оплата длительного, дорогостоящего лечения в 2016, 2018 и 2020 годах. С годами, помимо резкого ухудшения состояния здоровья Лимонова, на что безусловно, как мне кажется, повлияла крайне неблагоприятная обстановка в его семье с Катей Волковой, заставлявшая Эдуарда сильно нервничать и страдать, ему всё больше и больше казалось, что и власти готовят на него покушение. И подозревал в этом в конце жизни даже страшно сказать кого. Нет, не Путина, если вы подумали об этом, но тоже смешно — одного из самых близких президенту и влиятельнейших в России людей — Игоря Сечина, о котором написал что-то нелицеприятное. Я пытался его в этом разубедить, но он оставался при своём мнении, и продолжал периодически обращаться ко мне с просьбами помочь ему в написании жалоб Генпрокурору.
Позже Эдуард наверняка понял, что лучше было бы погибнуть от пули киллера или под колёсами грузовика, чем умереть на больничной койке от рака.
Однако, возможно, именно потому, что я не являлся членом лимоновской партии, то совершенно не воспринимал Эдуарда как вождя. Для меня он всегда оставался только другом — настоящим хорошим другом, проблемы которого меня, конечно же, не могли не волновать. И когда дома у Лимонова отсутствовала Фифи (Марианна Левина, последняя его муза) или какая-нибудь другая женщина, с которой он жил до неё, я мог придти к нему практически в любое время, как, впрочем, и он ко мне.
Выпивая и закусывая, мы часами болтали на самые разные темы, что, собственно, и свойственно друзьям — о женщинах, его партии и моих делах, о его конфликтах с редакторами или издателями, моих или его семейных проблемах, о наших общих знакомых, родителях и детях, вспоминали прошлое.
А если находились у меня дома, то после ужина могли ещё и пересмотреть какой-нибудь из его любимых фильмов, и такие кинопросмотры заканчивались у нас часто далеко за полночь, пока моя жена не начинала кричать нам из спальни, требуя, убавить звук и «вообще прекратить базарить в два часа ночи».
Спустя несколько лет, когда мы с женой решили расстаться, но она неожиданно предложила примирение, а я сказал об этом Лимонову, он, не раздумывая, посоветовал послать её нахуй — не забыл, видно, как она не давала нам спокойно досмотреть «Апокалипсис сегодня» Копполы в объёмном звуке. Шучу. Но в общем, похулиганить и зажечь мы любили оба.
А когда он заболел, и долгое время врачи никак не могли поставить диагноз, мы говорили с ним и о его здоровье, о чем он вообще запрещал делиться с другими почти год и не рассказывал этого долго даже Фифи.
И тут следует отметить, что Лимонов был не только хорошим рассказчиком, которого можно было слушать бесконечно, но и любил, и умел слушать сам. А при наличии феноменальной памяти это помогало ему и в творчестве, как хороший музыкальный слух помогал ему в изучении иностранных языков.
Талантливый, ни на кого не похожий писатель и поэт, он был ещё и мыслителем, устремлённым в будущее, нонконформистом, провидцем и авантюристом. И всё это, вместе взятое, мне жутко в нем нравилось. В силу чего я, конечно, не могу быть объективным в отношении Лимонова, к которому с годами стал вообще относиться как к старшему брату. А он ещё в 1998 году подарил мне «Анатомию героя» с надписью на её титульном листе: «Сергею от Эдуарда со всеми возможными чувствами». И подписью: «Друг твой и брат, Э.Лимонов, автор этой безумной книги». Потом подпись «Твой друг Э.Лимонов» стала уже мне привычной, и я находил её на титульных листах и других его книг, подаренных мне.
Лимонов знал цену словам, и уж словом «друг» точно никогда не разбрасывался. А настоящих друзей у него было предостаточно — художники, поэты, музыканты, писатели, драматурги, журналисты. Были среди них и учёные, и врачи, и простые работяги. С большинством из них Эдуард был знаком ещё с советских времён или сблизился в эмиграции. И это люди, о которых он сам много писал, поэтому их имена всем хорошо известны.
Правда, как правило, ничего хорошего он о них всё же не писал.
«Когда я случайно оказываюсь среди «писателей», — откровенничал Эдуард, — я бываю поражён их глупостью. Глупее только музыканты и актёры».
И поэтому всячески отказывался от любых писательских тусовок и совместных с кем-либо выступлений. Но это так, к слову.
Точно также известны и те, кто реально помогал ему в создании партии, кто руководил этой партией, когда Лимонов находился в заключении, с кем он создавал газету «Лимонка», кому на самом деле доверял, с кем советовался и кого по-настоящему ценил.
Однако сейчас, после смерти Лимонова, вдруг объявилось сразу несколько, ранее неизвестных, его «друзей», и все по возрасту годящиеся покойному в дети. К тому же, всегда обращавшихся к нему при жизни, на «вы», как ученики к учителю. Друзья так друг с другом не общаются.
Но по большому счёту, конечно, какая нам разница кто и как себя называет? Друг он Лимонова или друг самого Путина, хохол, южнорусский или марсианин? Разных чудаков, хлестаковых и отрепьевых на Руси всегда было полно.
А потому, стоит ли называть имена всех самозванных друзей Лимонова? Всех — точно не стоит. Во-первых, чтобы не создавать им рекламы (ведь, если люди этим занимаются, значит, им это выгодно — таким образом они получают долгожданную известность и банально зарабатывают деньги, публикуя свои, как правило, наполненные тщеславием мемуары или продавая желающим какие-то фотографии и видео своего «друга» либо, заполученные каким-то образом, артефакты, связанные с ним), а во-вторых, надеюсь, большинство из них рано или поздно всё-таки возьмутся за ум и перестанут вести себя, как хвастливые дети.
А истории с внезапным появлением у какого-нибудь умершего известного человека самозванных друзей происходят не столь уж и редко. Наиболее громкая такая история была в 1980 году, когда умер любимый народом бард и актёр Владимир Высоцкий. Потом все его липовые друзья постепенно куда-то исчезли. Но нынешние «друзья» Лимонова в начале 80-х ещё ходили в детские садики или вообще сосали соски в люльках, поэтому, конечно, ничего про ту историю не знают. Иначе бы, думаю, сделали из неё выводы, и не стали бы сейчас объявлять себя теми, кем никогда не являлись.
Для самодостаточного и совестливого человека всё это выглядит странным. Но некоторым людям, как показывает жизнь, явно недостаточно того факта, что они просто хорошо знали какого-то известного человека, общались с ним, вместе ели-пили, куда-то ездили и даже ему помогали. И нужно ещё добавлять откровенную, позорящую самих рассказчиков, ложь про то, что они были с умершим друзьями, что тот якобы доверял им самые сокровенные свои мысли… А напыщенные фразы подобных «воспоминаний», тщеславие, льющееся в них через край, приписывание себе каких-то несуществующих заслуг или ролей вызывают у нормальных людей смех и отвращение одновременно.
Хорошо хоть, такими постыдными вещами не занимаются лимоновские женщины, иначе бы мы читали и слушали сейчас, кого из них он больше любил, с кем чаще спал и кого называл своей главной музой.
Вообще-то, если честно, мне иногда непонятно, что имеют ввиду люди под словам «друг». Кто это?
Очень близкий человек, с которым вас что-то связывает (но не только работа, это — коллега, соратник, сослуживец), с которым у вас нет друг от друга никаких секретов, с которым вы можете с интересом говорить о чём и о ком угодно, включая своих женщин (а в случае с женщинами — мужчин), который может всегда придти в гости к вам, а вы можете без приглашения придти к нему, которому вы готовы помочь в любую минуту, в том числе и деньгами, а он бескорыстно помогает вам, с которым вы, конечно, можете иной раз и поссориться, но ненадолго, а потом непременно, обняться, расцеловаться и выпить за дружбу? Можно, конечно, обойтись и без поцелуев и выпивки, но друзья, бывает, могут ещё вместе и всплакнуть, поминая близких либо вспоминая то, что вместе пережили.
Или «друг» в расширенном, западном понимании — amigo, ami, friend, freund — где это и друг, и приятель, и товарищ, и сторонник, и даже — поклонник?..
Но мы — русские люди, поэтому, когда слышим слово «друг», то всё-таки воспринимаем его в первом значении. А когда это слово произносит, говоря о Лимонове, какой-нибудь пацан-нацбол, либо человек, встречавшийся с Эдуардом по работе (взять интервью, например), поздравить писателя с днём рождения или попросить автограф, это вызывает недоумение у слушателей.
А так, пожалуйста… Не боитесь выглядеть смешными — флаг вам в руки!
Вот, к примеру, известно, что писатель Чехов поддерживал хорошие отношения с писателем Львом Толстым и несколько раз эти два русских гения встречались, но никогда Чехову, который был моложе Толстого на 32 года, не приходило в голову называть того своим другом, или себя — другом Толстого.
Вернёмся однако к Лимонову. Моего ныне уже взрослого сына Эдуард знал ещё мальчишкой, с удовольствием с ним общался, фотографировался, потом периодически интересовался его учёбой и ругал меня за то, что я позволил бывшей жене увезти 16-летнего пацана за границу, в Испанию. А в 2019 году под впечатлением своего неудачного семейного опыта с Екатериной Волковой и трудного общения с собственными детьми, раздражённо написал на подаренном моему сыну испанском издании «Книги воды»: «Ваши дети будут хуже вас». Тогда, уже неизлечимо больной и знавший о своей скорой смерти, Лимонов часто повторял эту фразу, как пророческую, и своим однопартийцам. Те, как обычно, послушно внимали вождю. А я ему возразил. Мягко, разумеется, тактично: «В жизни, — сказал я, — конечно, случается всякое, и, наверное, каждому приятно думать, что он – человек, которого уже никто не превзойдёт в гениальности или силе. Но это – хуйня». Эдуард после этого не разговаривал со мной часа полтора, потом попросил заказать ему в баре ещё бокал красного вина (оно было тёплым и он, при болезни горла, мог его глотать), а я пил холодное пиво.
Мы сидели у бассейна в отеле Thalasso Termas Marinas El Palasiet Spa в Беникасиме, в сотне километров от Валенсии, на самом солнцепёке и ждали местного журналиста, который, к неудовольствию пунктуального Лимонова, сильно опаздывал. Издатель «Книги воды» сеньор Сезар Санчес, который и сам накануне почти на два часа опоздал в аэропорт, чтобы встретить Лимонова, время от времени купался в бассейне, а на нашем столе среди кофейных чашек, бокалов с вином и пивных кружек стопкой лежали книги Лимонова с его автографами.
Вообще-то, дружбы без ссор или конфликтов не бывает. Даже муж с женой, живущие в любви и согласии много лет, и то иной раз выясняют отношения, вот и у нас с Эдуардом тоже бывали такие ситуации. Правда, лишь два раза за все годы нашего с ним знакомства.
Первый раз это случилось летом 2005-го во время рассмотрения Тверским районным судом Москвы громкого дела по обвинению в массовых беспорядках 39-ти нацболов, захвативших Общественную приёмную Президента России. Тогда Лимонов поддался уговорам четверых защитников (а всего подсудимых защищали 26 адвокатов) максимально затягивать процесс для привлечения к нему большего внимания СМИ, а на очередном заседании вообще устроить демонстративный протест судье (подсудимые, по их задумке, должны были встать со своих мест и повернуться к суду задом).
Я категорически с этим не согласился, меня поддержали остальные защитники, и мы не допустили этой провокации, а в итоге подавляющее большинство подсудимых получили условное наказание и вышли на свободу. С Лимоновым же я разговаривал очень жёстко, на повышенных тонах, и объяснил ему, что если бы я так защищал в Саратове его самого, то он получил бы гораздо больше. А Эдуард упрямился и даже разродился заметкой в «Лимонке», где гневно написал: «Сергей Беляк наш друг, но он нам не папа». На следующий же день один из родственников подсудимых пришел в суд в майке с надписью «Сергей Беляк — наш папа».
Это вызвало замешательство среди подсудимых, которые газету, конечно же, читали, и мне пришлось им объяснять, что Лимонов — их вождь, думающий о партии, и суд над членами партии привлекает к ней внимание, а я — их защитник, и думаю только о скорейшем их освобождении. Но несмотря на наши с Лимоновым разногласия и споры, мы с ним, дескать, друзья, и сегодня же, после судебного заседания пойдём в ресторан, где обязательно за них выпьем.
На самом деле, выпили мы с ним, наверное, только через месяц. А ещё через несколько месяцев, когда процесс уже благополучно завершился, он передо мной извинился, признав, что был тогда не прав. А ведь те четверо адвокатов предрекали всем подсудимым «по пять лет общего», то есть по пять лет лишения свободы в лагерях общего режима.
Ну, а следующая наша размолвка, которую и ссорой-то, собственно, назвать нельзя, произошла буквально за месяц до его смерти. Я хотел сделать ему подарок к предстоящему 77-летию, и вот этот подарок и явился причиной конфликта.
На самом деле, подарков была два. Первый я сделал чуть ранее, передав его ребятам-нацболам, нукерам, как он их с любовью называл, свой старенький BMW X5. Когда я уезжал за границу или надолго куда-нибудь по стране, машина простаивала под снегом и дождём во дворе моего дома, и вот в начале февраля 2020 года я отдал её Эдуарду.
Машина Лимонову очень нравилась своей брутальностью, чёрным цветом, наличием в крыше люка, кожаными сиденьями и тяжёлыми дверями. «Танк», - говорил он всякий раз, усаживаясь рядом со мной на переднее пассажирское сиденье. На этой машине мы ездили с ним в Харьков, в Питер и ещё много куда, а потом уже сами нацболы катали на ней по февральской и мартовской Москве своего умирающего вождя.
А вторым подарком ему на день рождения должна была стать моя книжка, которую я решил написать и изложить в ней свою версию его приключений двадцатилетней давности на Алтае. Про них он сам рассказал в книге «Будет ласковый вождь», но рассказал как-то уж слишком сухо и путано, а я захотел описать те же события и с теми же героями в более увлекательной манере, как и положено приключениям, заявленным Лимоновым в аннотации к своему роману.
Партизанский отряд в горах Алтая, таёжная пасека, разведчики, тайные схроны, лесные тропы и засады, медведи и маралы, шаманы, морщинистые, узкоглазые старухи-алтайки и красотки-доярки в кирзовых сапогах, герои и предатели, погони и неизменный «Кольт» 45-го калибра за поясом Вождя...
И этой своей идеей я неосмотрительно поделился с ним, хотя сам Эдуард никогда заранее ни мне, ни кому другому не рассказывал о своих планах по написанию книг.
«Без выдумки здесь, конечно, не обойтись, — сказал я, — и не факт, что у меня всё получится, но, надеюсь, будет живо и увлекательно – приключения в стиле «Рэмбо». Будто это твой сон. А ты, если что, подправишь».
Поначалу к моему предложению он отнёсся с улыбкой, и ничего не возразил. Он ведь и сам признавался, что «хотел создать портрет Вождя, а не автопортрет», — это, кстати, подтверждает и моё мнение, что не надо воспринимать главного героя книг Лимонова, как автопортрет самого автора.
При следующем нашем разговоре на ту же тему, когда я ему сообщил, что уже описал эпизод с захватом здания администрации Усть-Каменогорска (столицы Восточно-Казахстанской области), и рассудительный Серебренников (Сергей Аксёнов) в чёрной кожаной куртке с бородкой и усами очень смахивает у меня на Якова Свердлова, Эдуард снова посмеялся, но начал объяснять, что про пистолет и всё остальное он бы мог придумать и сам, только не стал этого делать специально. Это, дескать, уже другой жанр. «Зачем тебе это надо? — ласково спросил он меня. — Есть вещи, дорогой Сергей, о которых не стоит писать».
«Странно, — подумал я, уже написавший к этому времени значительную часть задуманного. — Это говорит мне человек, который сам всегда плевал на любые условности и писал всё что угодно и о живых, и о мёртвых».
А когда через восемнадцать дней (ровно столько времени мне понадобилось, чтобы написать такую же тоненькую книжицу, как и у Эдуарда), я сообщил ему по телефону, что всё готово, он словно взбесился.
— Не нужна мне такая книга! — захрипел он в трубку. — Да, я написал скупо, сухо, – мало было времени и материалов, ты же знаешь. Но в боевик это превращать не надо.
А потом, для верности, ещё и написал:
«Алтай вообще лучше не трогать, незачем на нём топтаться. Только я знаю про Алтай всё. Мы были как на войне. А ты находился в зале суда. И всё видел оттуда».
Они были как на войне!.. Этой фразой Лимонов меня рассмешил. И главным здесь было слово «как»: не на войне, а как на войне! В общем, игра «Зарница».
«Но я находился не просто в зале суда, как зритель, — возразил я, тоже начиная заводиться, — и знаю всё в мельчайших подробностях, как прокуроры и судьи, в том числе даже знаю то, какую колбасу вы покупали и в какие кусты ходили по нужде… И моя книжка не про Алтай или Казахстан, а про — Мечту. И про всякие вечные темы, типа героизма, верности, предательства, даже про любовь. Ну, и про глупость, конечно. От ошибок никто не застрахован, — ни ты, ни Ленин, ни Сталин, ни Мао, ни даже Наполеон, окруживший себя гениальными маршалами».
«Ты что, работаешь на ментов?» — взорвался Лимонов.
«Нет, я работаю на американскую разведку, — парировал я, всё больше и больше закипая. — Матёрый агент Джо…»
Он снова набрал мой номер.
— Ты обезумел?.. — повышать голос, больному Эдуарду давалось с трудом. — Я просто хотел застолбить эту тему первым, понимаешь?..
И тут до меня вдруг дошло, что моя идея с книгой, где вместо тупоголового качка Рэмбо бегал по лесу с пистолетом мудрый, бородатый Вождь, была попросту неуместна, и мне надо было давно остановиться. А я наоборот ещё и затеял спор с пожилым, совершенно больным человеком, стоящим на краю могилы, который всего лишь хотел быть первым в освещении той темы с Алтаем и Казахстаном, которую ни он, ни я, по нашей негласной договорённости, никогда не затрагивали в своих книгах или интервью на протяжении двадцати лет.
Да, амбиций Лимонову было не занимать. И талантами для этого он действительно обладал многими. Разве что, кроме буйной фантазии — фантазировать, придумывать что-то у Эдуарда получалось, увы, не очень. И писал он в основном о том, что либо сам пережил и потому хорошо знал, либо о том, что от кого-то услышал и это что-то его сильно зацепило. Например, партизанский отряд в горах Алтая это такая же выдумка, как и история с негром в первом его романе. Только в истории с негром был аналогичный реальный случай, который стал известен Лимонову, потому он и описал всё очень реалистично. А партизанского отряда на Алтае вообще никогда не существовало, — узнать подробности такой партизанской жизни он ни у кого не мог, а сам придумать и описать её оказался не в силах. Вот и ограничился общими фразами и заявлением в аннотации к своей книге, что отряд якобы всё-таки существовал.
Гомосексуальный же эпизод с негром в романе «Это я — Эдичка» наложил отпечаток на всю его последующую жизнь. Однако геем Лимонов не был, хотя многие были уверены в обратном, а в качестве доказательства ссылались (вот ведь ирония судьбы!) именно на этот его роман. На самом же деле Лимонов, каким знал его я, был типичным бабником, неугомонным и ненасытным. Ну и развратным, — artist, всё-таки. И, сидя в тюрьме, он неоднократно признавался, что вставил в свой роман тот эпизод с геем-негром ради хайпа, не зная, что его ждёт в будущем возвращение на родину, публичная политика и тюрьма. И сожалел об этом. Но ничего исправить, конечно, уже не мог, и до самой смерти лишь отказывался переиздавать роман «Это я — Эдичка», даже сильно нуждаясь в средствах, а за «Эдичку» ему предлагали большие деньги.
«Откуда ты эту историю вообще взял? — спрашивал я его и в Лефортовском СИЗО, и позже в Саратовском централе, когда он сам заводил разговоры на тему о негативном отношении к педерастам в российских тюрьмах и лагерях. — Откуда ты выкопал этого негра?..»
Эти же вопросы периодически возникали и в наших разговорах после того, как Эдуард вышел на свободу, а я уже понимал, что далеко не всё в «автобиографических книгах Лимонова» есть отражение его личного опыта.
И вот в середине 2008 года, пять лет спустя после освобождения Эдуарда из заключения, когда я снова начал доставать его своими вопросами и ехидными замечаниями на счёт негра, который преследует его всю жизнь, и о котором опять вспомнили какие-то его злопыхатели, он не выдержал.
— Да это Нуриев! — с раздражением и одновременно облегчением выдал он мне, не совсем правильно произнеся фамилию знаменитого танцовщика. Пауза. Я не нашёлся, что и сказать. Да, я предполагал, что он назовёт имя какого-нибудь гея из своей эмигрантской компании, который трахался на нью-йоркской улице с негром или латиносом и затем рассказал это ему или кому-то из их общих друзей. Но чтобы тем безбашенным педерастом был Рудольф Нуреев!.. Я просто не мог в это поверить. А Лимонов явно наслаждался моей растерянностью.
Потом он что-то говорил ещё, называл имена каких-то людей, с которыми общался в Америке и от кого знал, что Нуреев, находясь в США, снимал для секса парней на улице, в том числе и негров. Сейчас я уже не помню подробностей всего, о чём он ещё мне тогда рассказывал, но в тот момент главным, что я услышал, и что меня просто оглушило было только одно: «Да это Нуриев!»
А вообще-то, Лимонов, как автор, на мой взгляд, правильно делал, что не оправдывался и не давал никаких пояснений относительно того, как у него рождался тот или иной сюжетный поворот его романов. Меня же он воспринимал всё-таки не как читателя, а как своего человека, и я не был ни журналистом, ни критиком. И он знал, что уже много лет я и сам повсюду его защищаю, объясняя и противникам, и друзьям, что роман «Это я — Эдичка» — не автобиография, не явка с повинной Э.В.Савенко, а художественное произведение, где присутствует вымысел. И вот Эдуард слегка приоткрыл передо мной дверь в свою авторскую кухню.
А в Нью-Йорке в начале 70-х собралась целая компания гениальных эмигрантов из СССР: Бродский, Нуреев, Барышников, Шемякин, Лимонов. В той же компании были ещё Эрнст Неизвестный, Вилли Токарев, Лена Щапова, и многие другие. А чуть позже к ним присоединились Сергей Довлатов и Александр Годунов.
Лимонов о многих из них писал. И они все знали или слышали, что Нуреев (или Нуриев, как называл его в те годы Лимонов) — гей, некоторые слушали его откровенные рассказы, посмеивались над Рудиком, а вот впечатлительный Эдик, использовал эти рассказы в своём первом романе. Также, как он впоследствии использовал разные чужие истории при написании «Палача» и некоторых других своих книг и рассказов, включая книги тюремного цикла.
И партизанский отряд на Алтае был его мечтой, как и желание завершить жизнь с пулей в груди, подобно Че Геваре. И то, что это была всего лишь мечта, установил в итоге и суд, почему Лимонов и был оправдан по статье 208 УК РФ «Организация незаконного вооружённого формирования».
Эдуард, как и все его подельники по тому делу, был доволен таким решением суда. Но разрушение его мечты и существовавшего с 2001 года в головах обывателей мифа о партизанах-нацболах, пытавшихся якобы захватить часть территории Казахстана, все последующие годы сильно его мучило.
И вот, в конце жизни, Лимонов решил-таки об этом написать, как он выразился, «застолбить за собой эту тему», в надежде, что потом, кто бы что об этом не говорил и не писал, его мнение, как вождя НБП, останется незыблемым. А я со своим ироничным взглядом на все те события, как он посчитал, лью воду на мельницу врагов. Хотя над самой его идеей возвращения в Россию всех её исконных земель, я никогда не иронизировал, и не собирался.
Но объяснять что-либо в тот момент Эдуарду, я понял, бесполезно. И, поняв это, дал заднюю: извинился, что заставил его переживать и заверил, как брата (именно так ему и сказал), что книжку, которую написал, никто и никогда не увидит — публиковать её я не буду.
Он успокоился, и о нашей «ссоре» мы забыли: Эдуард продолжил звонить мне, упоминать в постах в «Живом журнале» и посылать мне свои сообщения, рассказывая о творческих планах (о книге «Старик путешествует»), о резком ухудшении самочувствия, потом — о пребывании в больнице и об операции, ругал, как обычно, врачей (на него плохо действовала анестезия, и он всегда после операции буянил), шутил и звал меня к себе, чтобы о чём-то поговорить. Но я был занят, да ещё, как назло, заболел ангиной и боялся его заразить, а 15 марта 2020 года, его увезла «скорая». В машине он потерял сознание, и 17 марта в 19 часов 20 минут, не приходя в сознание, скончался в престижной и жутко дорогой клинике «Европейский медицинский центр» (European Medical Center, EMC). В справке о смерти значилось: причина смерти — «злокачественное новообразование языка, выходящее за пределы одной и более вышеуказанных локализаций и острая постгеморрагическая анемия».
И только позже я догадался о чём он хотел со мной поговорить не по телефону — о своём, так и не написанном, завещании.
В общем, «Мой друг Лимонов» обо всём этом, и о многом другом.
Здесь же вы узнаете и о некоторых людях, что окружали Эдуарда в разные периоды его жизни на протяжении последних тридцати лет: с кем он тесно общался, дружил, спорил, иногда ссорился, расставался, но потом, бывало, сходился снова, — потому что через них, через то, как он к ним относился и что про них говорил, вы лучше узнаете самого Лимонова.
Но это — не биография: родился, учился, крестился, женился и прочее. Пусть такую пишут другие, — и уверен, напишут, и не одну. Я же расскажу то, чему был сам очевидцем. Причём, заранее прошу извинить, если иногда — вне всякой хронологии, а как мне это будет вспоминаться, когда одно событие или имя цепляется за другое и вытаскивает его за собой.
Сергей Беляк