 |
 |
|
|
В политике мы почему-то постоянно забываем, что сцена условна, и начинаем ненавидеть актёров и декорации, хотя надо бы сначала прочитать программку, а если программки нет — попытаться её реконструировать.
Ненависть вообще довольно плохой инструмент для понимания сложных систем, потому что она требует объекта, который обладает волей: актёр волей обладает, но ограниченной: он играет роль, которую ему дали; задник сцены вообще никакой волей не обладает — это декорация, рамка, фон, а ненавидеть фон — это, конечно, эстетический бунт, но не политическое действие.
Однако здесь начинается самое интересное.
Если актёр играет злодея, а задник изображает злодейский мир, то кто-то написал пьесу, кто-то поставил декорации, кто-то нанял актёров и кто-то продал билеты на спектакль. Драматург, режиссёр, заказчик и кассир — не обязательно одно лицо, причем кто именно написал пьесу — тоже не всегда очевидно - иногда социальный заказ существует вполне материально, иногда он угадывается по устройству самой сцены. Как писал Маяковский: «На ложу в окно театральных касс тыкая ногтем лаковым, он даёт социальный заказ на «Дни Турбиных» — Булгаковым.»
Вот только и здесь всё не так просто. Заказчик может заказать пьесу, но не обязательно способен полностью определить, что из этого заказа получится, а автор пьесы может выполнить социальный заказ так, что заказчик обнаружит в готовом спектакле совсем не то, что рассчитывал увидеть.
Но и здесь ненависть оказывается плохим советчиком, ведь сценарист может быть заложником жанра, режиссёр — заложником заказчика, заказчик — заложником рынка, а рынок — вообще заложником институциональной конструкции, которой вообще невозможно предъявить обвинение в уголовном порядке. Цепочка уходит вверх — и в какой-то момент обнаруживается странная вещь: ненавидеть вроде бы некого.
Есть система, которая производит роли, распределяет их между актёрами и строит декорации, и тогда главный вопрос уже не «кто злодей?», а кто поставил спектакль, зачем он его поставил и кто (и почем) продаёт на него билеты?
Но театральная аналогия хороша только до определённого предела, ведь в театре актёр получает роль уже после того, как написана пьеса, тогда как в политике всё сложнее, и актёры иногда сами переписывают пьесу по ходу действия, даже меняют декорации или вовсе отказываются играть. Иногда режиссёр оказывается одновременно и актёром, а зритель неожиданно обнаруживает, что его самого уже вывели на сцену.
Поэтому политическая система — не театр в строгом смысле слова. Это скорее спектакль, участники которого способны менять сам театр, поэтому после выборов особенно легко ошибиться, ведь можно смотреть на список действующих лиц, на фамилии, на партии, на проценты, на лица, на лозунги — и принять всё это за саму политику, а это ведь только то, что оказалось на сцене, зачастую по совершенно третьим причинам.
Сцена условна, и за ней находятся институты, интересы, процедуры, деньги, административные возможности, социальные группы, средства массовой информации, привычки избирателей и множество других вещей, которые редко попадают под рампы, и если мы хотим понять происходящее, приходится заниматься довольно скучным делом: реконструировать механизм.
Не «кто плохой, а кто хороший?» и даже не «кто виноват?», а каким образом возникла именно такая конфигурация интересов, именно такие роли и именно такие правила игры?
Это уже политическая эпистемология — если воспользоваться выражением, которое звучит страшнее, чем его смысл, речь идёт о простом: сначала понять, как устроено то, что мы собираемся оценивать.
Но и здесь возникает неприятность: если цепочка уходит всё выше и выше, а в конце оказывается не единственный злодей, а система отношений, то у человека возникает почти физическая потребность снова найти лицо, субъекта, героя или антигероя постановки, потому что мы вообще плохо умеем ненавидеть абстракции.
Нельзя долго ненавидеть «институциональную структуру», но гораздо удобнее ненавидеть конкретного человека, и так появляется персонализация - сложную систему превращают в одного злодея, потому что злодей удобнее системы: у злодея есть лицо, имя и биография, ему можно приписать намерение, а, значит, можно объяснить происходящее одним словом: «он».
Но если субъекта, которому мы приписали весь замысел, в действительности нет, возникает любопытная вещь: мы сами создали персонажа, которого теперь ненавидим, и тогда ненависть начинает работать не как средство анализа, а как средство производства мифа.
И всё-таки вернёмся к театральным билетам, ведь кто-то их продал, и это, нельзя исключать, важнее всего, потому что система не только производит спектакль, но производит и зрителей, ведь ей нужно, чтобы спектакль смотрели.
Зритель приходит в театр, покупает билет, освистывает одного актёра, аплодирует другому, спорит в антракте, пишет рецензию и на следующий вечер снова покупает билет, но в политике всё ещё сложнее: человек может голосовать, читать новости, спорить в социальных сетях, распространять мемы, возмущаться, поддерживать или отвергать политических актёров, но он не становится от этого режиссёром, хотя и пассивным наблюдателем не является, так как он включён в электоральный механизм.
И тут возникает вопрос, который гораздо неприятнее вопроса о злодее: а что именно мы сами делаем для того, чтобы этот спектакль продолжался? И не потому, что «народ сам виноват» - это было бы ещё одной слишком простой персонализацией — только уже коллективной, а потому, что любая система существует не только благодаря тем, кто ею управляет, но и благодаря множеству человеческих действий, которые ежедневно её воспроизводят.
Когда мы покупаем или сдаем в кассу билет, или просто очень громко возмущаемся в фойе – это тоже часть спектакля.
Поэтому после выборов, когда одни ликуют, другие приходят в ярость, а третьи делают вид, что ничего особенного не произошло, нам, может быть, полезно сделать одну совершенно не героическую вещь – отказавшись от немедленных поисков нового злодея, посмотреть на сцену (и, конечно, на ее задник), вглядеться в грим актёров, а затем спросить: а где программка - то?
Если её нет — придётся реконструировать, но кто написал правила реконструкции, кто определил пространство возможного, кто распределял роли (и кто получил возможность выйти на сцену и «звездануть»), кто пьесу-то написал? И не менее важные вопросы: кто продавал билеты? и, наконец, почему мы снова решили, что самое важное в спектакле — это актёр, которого нам предложили ненавидеть (ну, или любить)?
Политическое мышление начинается, наверное, именно там, где заканчивается вопрос «кто злодей?» и появляется более трудный вопрос: «Как устроен весь этот спектакль?»
Саид Гафуров – член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», доцент кафедры Зарубежного регионоведения МГЛУ