«Победа Барака Обамы – это отныне центральное событие 21 века... Победа Обамы – сокрушительный удар по нацистам и расистам всех цветов, всех стран и народов. В «расистской стране» президентом избран чернокожий!»

Хотелось бы только предостеречь г-на Белоцерковского от того, чтобы он спешил брататься с такими громкими восторгами куда-нибудь в Гарлем или Южный Бронкс.

«Подобно Миссисипи, неторопливой, долгой и дарующей жизнь, иммиграция во многом обогатила Америку, о чем не позволит забыть наша история. Но когда Миссисипи выходит из берегов, опустошение остается чудовищное…»

Однако недовольные этим потопом почему-то забывают, что они сами в свое время и привезли эту «Миссисипи» миграции в Америку, заставив ее орошать знойные плантации. И нынешний исторический результат выглядит столь же «неожиданным», как смена времен года…

Кстати, среди предков Барака Обамы по белой, материнской линии также были рабовладельцы. А вот по черной, отцовской он вовсе не принадлежит к потомкам завезенных в Америку рабов, чем весьма отличается от подавляющего большинства «афроамериканцев». Его отец – кенийский студент гавайского университета, что по тем временам было известной редкостью. Вообще, парадокс Обамы выходит далеко за пределы расистских схем, в том числе и «политкорректных» а-ля Белоцерковский, призывающих его уважать только за то, что он черный.

Главная линия фронта между идеями и ценностями современной Америки достаточно прояснилась в ходе избирательной кампании. Джон Маккейн, несмотря на регионалистские экивоки («хоккейная мамочка» с Аляски в роли вице, обещание передать больше законодательных полномочий в штаты и т.д.), основную ставку сделал на удержание глобальной силовой доминации США. В эпоху модерна, сопровождавшуюся конфликтом «Запад-Восток», такая стратегия была еще адекватна. Но с началом постмодерна возникает иная модель – «Север-Юг», где всякая империя является «южной», а сетевая структура – «северной».

Это чем-то напоминает известное в американской истории противостояние Севера и Юга. Впрочем, буквальных исторических подобий не бывает никогда. Но все же в ходе этой кампании консерватор Маккейн походил на президента «южан» Дэвиса, стремившегося сохранить прежние социальные порядки, да и конфедерация при нем становилась все более лишь номинальной. Тогда как Обама неоднократно напрямую взывал к прогрессистскому опыту Линкольна, не обращая внимания на то, что тот был первым президентом именно от Республиканской партии. Да и сам Обама, став президентом, пригласил в свою администрацию немало республиканцев. Север – пространство парадоксов…

В условиях, когда глобализация стирает условную границу между Западом и Востоком, в мире постепенно возникает иная ось координат – Север-Юг. Однако зачастую она имеет не буквально-географический, но символический характер (такой же, впрочем, как и имела пара Запад-Восток: на Земле нет «западного» или «восточного» полюсов). Север в этом контексте выступает как полюс открытия, творчества и качества, тогда как Юг – границы, традиции и количества. На компьютерном сленге это можно выразить как разницу между изобретателями софта и сборщиками харда. С этой точки зрения австралийские и новозеландские программисты парадоксальным образом выглядят «северянами» относительно, к примеру, Малайзии, где умеют лишь хорошо собирать сложную технику.

«Лунная» природа символических «южан» обычно выражается в консервативной религиозности. В современном мире она часто ассоциируется с исламским фундаментализмом. Однако и доминирующие настроения в России, где главной новостью месяца изображалось избрание руководителя одной из религиозных организаций, стало достаточным свидетельством, что эта страна также пока является частью Глобального Юга.

В своей книге «Дерзость надежды. Мысли о возрождении американской мечты» Обама ищет концептуальные основания своего стремления к «переменам» в ранних США у Вашингтона, Джефферсона, Франклина, других «отцов-основателей». Это воля к открытиям, гражданское самоуправление, вкус к технологической новизне. Вот и сегодня он намерен существенно снизить налоги для активных самостоятельных граждан, развивать альтернативную энергетику, чтобы выйти из-под диктата нефтяных империй, а также поднять на новый уровень инфраструктуру федеральных и глобальных коммуникаций. Последнее весьма напоминает политику Рузвельта, которому удалось проложить «новый курс» из «великой депрессии» во многом за счет грандиозного дорожного строительства.

Так что вряд ли здесь можно видеть какую-то специфическую «обамаманию». Скорее это общий тренд для всех задумывающихся о выходе из нового кризиса. И «обамамания» стала лишь его актуальным медиа-символом. Хотя, конечно, масштаб возникновения цивилизации Глобального Севера заведомо превосходит какую-то одну страну, пусть даже и «самую главную» на текущий момент.

Перспектива Северной цивилизации ведет к тому, что национальные государства уступают место динамичным глобально-региональным моделям. ЕС, АТЭС – это только «первые ласточки». Они по определению мультикультурны, что часто вызывает опасения у культур, привыкших воспринимать себя «главными». Однако северный мультикультурализм не означает какого-то самоценного «всесмешения»: он открыт для всех и вполне позволяет каждой культуре быть самой собой, находя свою новую роль в равноправном контексте. Говоря символически, каждая мировая культура – это один из «меридианов», но не всеобщий «полюс».